Самая длинная литературная фраза

Результат:

2669 слов, 16647 знаков (с пробелами)

Рекордсмен:

Голядкин Геннадий

Место:

г. Санкт-Петербург

Дата:

(не задано)

Описание рекорда:

Рекордная фраза представляет собой рассказ, опубликованный в газете "Криминальный вестник Санкт-Петербурга" в июне 1997 года (№ 22-23, с. 12-13) под названием "И разревусь от счастья у могилы".

 

Фраза: 

...вот-вот разревусь — хотя, собственно, с чего бы мне реветь, если все обернулось так, что никому ничего и говорить-то не надо, и в милицию не надо, и маме рассказывать — ведь расскажи, даже и не все если, а только самое-самое начало — и то никогда потом веры ни в чем не будет  — ни учителям, ни ребятам-одноклассникам, ни мне, ни самой себе: в каждом парне и мужчине мама начнет видеть насильника и похабника, в каждой женщине и подружке — развратницу и проститутку, и все-то плохими станут, и ничего хорошего ни в одном человеке она не увидит никогда, хотя хороших-то больше, и сильнее они, и справедливее, и честнее, просто плохое заметнее, как грязное пятно на белом платье — в каком бы месте ни сидело, все равно заметно, все равно все платье надо стирать... “чистота  — чисто “Тайд” — так, что ли? или — “чисто, кристально чисто”... это какой порошок рекламируют? ...это там, где капитан и матросы... да, “Дуся”... тоже мне, назвали ...впрочем, если бы “Алисою” назвали, наших алисоманов задразнили бы — зато на День армии был бы смешной подарок для них: представляю, входят Семка и Никита в своих кожаных куртенках, а у них на партах по пачке порошка с Кинчевым... который стоит возле стиральной машины и отжимает памперсы... или “каждый день я с “Кэфри”!”, или ...да и так мама о чем-то догадывалась, ну и пусть, теперь никто ничего не докажет, никто ничего... сейчас разревусь-таки, а мне нельзя-нельзя-нельзя, закусить губу, отвернуться, дескать вид, что просто распереживалась, потому что на похоронах впервые в жизни, и кому только в голову взбрело тащить школьников на похороны — ну сдали по тысяче на венки — и то сколько много, если на все-то купить... венок-то, интересно, сколько стоит? — немного, не полмиллиона же —на полмиллиона можно целый десяток купить, наверное, или нет, это, похоже, маленькие будут очень, а тут вон какие здоровые — от коллектива учителей, от школьной сборной, от родителей — ох, Господи, у него же еще и родители живы, оказывается — где они, интересно, стоят — да вот они, бабулька вся в черном, и шляпка с вуалеткой, как из фильмов про старинную жизнь — есть же у кого-то время смотреть эту дребедень — лучше бы Олимпийские игры проводили каждый год, чем деньги на эти сериалы дурацкие тратить: в них все равно чепуха вечная... то какой-то внебрачный ребенок рождается, то любовь, то кто-то умирает — но ведь умирают и в жизни, правда? — вот он лежит, мертвый... сейчас разревусь... мать его не плачет, а жена вот плачет, а наши парни из баскетбола дурака валяют — смешные такие в галстуках , Сифон один чего стоит — такому галстук как корове седло, а пиджак, наверное, последний раз в пятом классе надевал: руки из рукавов на полкилометра выглядывают — конечно, ему лучше в спортивной форме, на площадке его дебильность не так заметна, потому что носится как угорелый, на скорости лица не видно, да там у всех на трибунах такие лица --фанаты, блин!  — но в классе его незаметно, даром что под сто восемьдесят — тихий как мышка, его Валерий Васильевич всегда защищал, гордость школы! надежда района! --подумаешь, надежда, зато идиот снаружи и внутри, самая ему подходящая работа гробы на кладбище таскать — денег будет хоть жо... говорила же сто раз — не ругайся, не ругайся, не ругайся... ерунда всякая — звезды российского спорта, по ним равняется молодежь! - не дай Бог по таким равняться — может там, наверху, действительно все такие правильные и светлые, но тут, внизу, грязь, грязь, грязь — пот и грязь, злость и кровь — никакой “Ариэл” не отмоет: трезво посмотреть — какая там спортивная дисциплина, это все слова и слова, вон наши парни из сборной дымят не стесняясь, даже Роман Артурович в туалете за курение не гонял, они всех гоняли, а сами могли и выпить — на Восьмое марта как под лестницей нажрались, Терминатор все облевал, а Валерий зашел к директору — все, никто ничего не  видел, не слышал, не знает, как будто так и надо, этот Роман Артурыч и сейчас делает вид, что ничего не случилось, а на самом деле развалится теперь сборная, и не только по баскету, но и наша легкоатлетическая — зачем девчонок-то сюда — плакать, что ли? — да они и не плачут, если только я, но я держусь, не реву, волю в кулак — и через тернии к звездам, через ... куда? — к слездам? — никто не плачет, смотри же, никто, одна ты нюня, а почему это никто, когда кто! — кто же эта кто? — эти кто? — и кто же эти “кто”? — не видишь? — видишь, Танька из “Б” ревет как белуга, а ведь здоровущая девчонка, ядро толкает, нервы железные должны быть, так? — не так? — неужели настолько жалко? — у меня причина, о которой никто не знает, но даже если и не знает, от этого она не перестает быть причиной..., что за чушь, Господи, и Наташка плачет, и Верка... и не прячутся... и только я одна такая... суровая... они жалеют Валерия — как географичка и Марьяша-историчка — да что они все, с ума посходили, жена так по нему не плачет, просто стоит смурная, а дети и вообще веселятся, землей бросаются, дурачки, все трое улыбаются — интересно, значит, у него трое детей — дети свои родные смеются, а чужие, по сути тетки и девчонки в голос ревут, не останавливаются, будто это их муж, будто это их любовник — их любовник? — их любовник! — так или не так, не так или так — их любовник — любовник их — любовник этот у всех у них один, ах, вот почему, вот как Артурыч сделал, ненавидел он Валерия, потому что сам дохляк дохляком, подленький и мерзкий, хотя с виду и грозный, а Валерий ему ровесник был, да ведь Танька дочка Артурыча, что ж, Валерий Василич, с ума, никак съехал — дочку директора ... это самое... а ведь всерьез Танька плачет, наверное, долго с ним жила, это только я дуреха, в гордость российского спорта верила, потому-то ни в лагеря спортивные, ни на соревнования — никуда, а Танька уже КМС, и ведь этим летом должна была на мастера пойти, потому, видно, Роман Артурыч и терпел, хотя узнай всю правду — мигом бы вылетел Валерий из школы, если раньше в тюрьму не сел бы, а сел бы, точно, если б не я — ну, точно разревусь, а платок забыла, ну что ж, буду рукавом — и не заплачу, ни за что, ни за что — меня Бог простит, я плохого не хотела, это он сам виноват — рыжий да красный человек опасный, это и про него тоже, потому что обманщик, предатель, изменщик, этим-то хорошо — они вон какие здоровые, а я маленькая, у меня только ноги сильные, и они болят по ночам, потому что бегать нужно, а я уже не выбиралась на трассу больше недели, если бы не это, я бы, наверное, сегодня опять бежала бы эту проклятую пятикилометровку — тропинка, кусты по краям, лепешки эти коровьи — не вляпаться бы! — и на холмик, и вниз, и через прогалину, и через перелесочек, и вот уже мой клен виден, и по его семафору я ориентируюсь - ветка как рука протянулась над поляной — я до этого клена и вокруг него уже за два года тренировок тропинку протоптала — добежишь до него, задыхаясь, обхватишь ствол ладонью — и назад, не теряя скорости, не теряя дыхания, и снова все то же, но в обратном порядке, и  до Валерия — а он кричит время, глядя на висящий на желтом шнурке секундомер, и гонит назад — еще один круг до клена и обратно — вот такие мои километры, вот такие трудности-сложности, которые и не кончаются никогда — “цигель-цигель, ай-лю-лю!”, и еще раз после отдыха и упражнений — и одна, и с другими, и с ним, и без него — сколько раз я хлопала ладонью по этой ласковой коре, отмечая очередной километр с четвертью, сколько раз плакала или злилась возле него — быстро успокаивалась, и становилась увереннее — потому что знаю один секрет, чтобы себя в порядок привести, сосредоточиться, успокоится и перестать нервничать — надо просто приложить обе ладони к стволу и постоять так,  впитывая в себя  излучаемую этим деревом энергию — теплую, нежную, сильную, которая откликается на все твои горечи и несчастья, которая теплыми красными шариками пульсирует между кожей ладоней и корой — и все страхи уходят, и ты становишься сильнее, и увереннее, и крылатей — и можешь взлететь — и летишь, летишь эти проклятые и счастливые километры, бросая их под кроссовки, назад, назад — и остываешь на финише, вдыхая горячий воздух, которого всегда почему-то мало и который не лезет в легкие — и все же разрывает их колючим комком, как... ну и что ж, что заплачу, просто я вспомнила, как он меня — и ведь специально прогнал два раза подряд, чтобы выдохлась, чтобы ни о чем и думать не могла, кроме колючих комков воздуха, продирающихся в легкие, пытаясь отдышаться, прислонившись к дереву моему — и вечером там, за речкой, никого  не бывает, а он знал про это, и сделал, сдернув одним рывком и треники, и трусики; а я глотала воздух — злой, колючий, и кровь молотила по вискам — ни пробежаться, ни походить просто даже сил не было — только отдышаться тут, у дерева — и сквозь буханье пульса ощущение прохлады на обнаженных почему-то ягодицах — и сразу боль (о, какая боль!), и: “стой, как стоишь”, и словно вата в ушах, бессилие физическое и душевное: вот тебе капитан Грэй! — и теплая струйка по ногам, сразу же становящаяся холодной под ветерком, и больше ничего — лишь ощущение несмываемой грязи, потерянного детства, и плач у клена под свежее воспоминание о животных его вздохах и криках за спиной, об ощущении чужого и огромного внутри себя, в запретном месте, до которого и сама-то лишний раз боялась дотронуться: совсем не потому, что противно, а потому, что нельзя, что надо сберечь это для него, для принца, для Грэя — а Валерий хоть и ничего (был — до клена! — был — до  смерти!), но это Учитель, это Тренер — но не Он, не Жених нареченный, не Муж, судьбой назначенный, хотя и успокаивал, и запугивал, и обещал чуть ли не завтра мастера спорта, спортлагерь и соревнования республиканские, и говорить ничего никому было нельзя — и я молчала, и только плакала тайком, бегая к милому деревцу своему, под которым из меня-Девушки силком сотворили меня-Женщину, женщину-несовершеннолетку, хотя Светка из “В” в тринадцать лет родила; об этом все девчонки шептались и все родители знали, а делали вид, что Светка просто перевелась в другую школу, потому что переехала из нашего района и туда ей ближе, а девчонки специально ездили проверять и видели ее мамашу с коляской, а Светка в подъезде с большими парнями курит и лапают ее все кто ни попадя, а она только хихикает — ей, наверное, нравится, а для меня каждая тренировка за рекой с того раза мучением стала, потому что я знала, что последует за этим: всегда одно и то же — обопрись о дерево, приготовься, сейчас станет хорошо, но хорошо — это ему было, а для меня каждый раз хоть вешайся, и хотела уже чего-нибудь наглотаться, в самом деле, да мать жалко, и отца, хоть и пьяница он, и пусть такой боли, как в первый раз, больше не было, но и хорошо тоже не было никогда — наверное, у всех так, наверное, так надо, лишь одно непонятно — почему все говорят, как это замечательно, раз это просто никак, если не заглядывать в заплеванную до донышка душу — просто стой, терпи, слушай тяжелое дыхание и держи вес мужского тела, толкающегося изо всех сил, постепенно ускоряющего толчки и в конце оглашающего темнеющий лес торжествующим ревом самца-победителя, который, похоже, действительно получил наслаждение, а потом, забыв о тебе, охватившей ладонями кленовый теплый ствол и шепчущей проклятия и жалобы, крутит себе солнышко на ветви-турнике, подъем переворотом, стойку на руках, будто и не было ничего, будто то, что свято, скрыто, запретно — всего лишь физкультурное упражнение из комплекса, обязательное для выполнения, а не священный акт любящих тел — какое там “любящих”! — любил он только себя самого, а все мы, девчонки-спортсменки, были для него средством продемонстрировать самому себе собственную свою мужественность, как будто неуверен в себе он был, как будто душа его была гнилой, без опоры — впрочем, наверное, так оно и было, иначе почему он в спортзале ночевал, бульонными кубиками завтракал: ученики (тем более ученицы) — не слепые ведь, соображают кое-что, не дурачки-первоклашки, которые верят в то, что их учитель — самый умный и самый добрый человек после мамы, нет, они разбираются, кто есть кто, оценивают профессионализм, отношение к ученикам, отличают пародию на демократию и показную строгость, знают, кому можно доверять, а кто стукач — все знают, и можно даже сказать, что класс — это бог учителя, все ведающий и все знающий о тех, кто вроде бы стоит над ними, а на самом деле зависит от них, даже если это учитель физкультуры, урок у которого раз в неделю, плюс необязательные, но любимые (когда-то любимые, теперь ненавидимые!) тренировки-пробежки и комплексы, комплексы и пробежки — с ускорением, во всю силу, еще раз для практики, ну еще раз, пересиль себя, соберись, время — и каждая десятая секунды твой личный враг, а их так много, и ты окружена ими, но не побеждена: мы еще поборемся! — и борешься с каждой по отдельности, забыв об уроках, которые наскоро читаются заполночь, переписываются полупонятным корявым почерком с не понятными себе же самой сокращениями перед занятиями, это шпоры, которые тоже переписаны с ошибками, это четвертные и районные контрольные, когда спасаешься только благорасположением соседки-отличницы, голгофа стояния у доски, когда злишься на весь свет за нерешающееся уравнение, когда спиной ловишь шепот с последней парты и чудом угадываешь, зло стуча (чтобы мел крошился!) по доске — и только одно есть, чему доверяешься, что не предаст — не дневник, потому что дневник — предатель: мать все время повторяет, что грех читать чужие письма, а сама сует нос в мой дневник, где то, что не касается никого — и только деревце мое, клененочек мой, алый весной и осенью, не подведет-не предаст — ему я плачусь, с ним советуюсь, его прошу о помощи — а что вы думаете, помочь не может? — может, еще как! — и вот пример: рыжий Василич, муж самозваный, насильник проклятый, наказать которого я просила Бога — но он не наказал, просила Дьявола — и он не услышал, просила клененочек мой — а он вот услышал и понял, и помог, частью себя пожертвовав и за меня поруганную отомстив, когда... тогда, в последний раз дважды... дважды меня... больно... не туда, куда всегда... о как я... я молилась ему, Дереву моему, как иконе, как божеству и просила — не надо мне ничего — ни КМС, ни мастера, ни летнего лагеря, ни республиканских соревнований — все согласна потерять, даже спорт оставить совсем, бег мой любимый и ненавидимый — лишь бы никогда, никогда, никогда такого унижения не испытывать, такой боли и такого позора — а Василич только посмеялся, похлопал по заду, грудь помял и на турник свой кленовый — и мольба моя дошла, и помогло мне деревце: как в кино замедленном, как-то сразу, обломился беззвучно сук, когда он стойку на руках делал, и вниз опал вместе с мучителем моим, у которого торжествующая довольная ухмылка (ах, какой я спортивный, какой я мужественный и сильный!) не пропадала до самой земли — и только два звука царили во всем мире, два хруста: хруст обломившейся ветви и следом (еще не успел растаять первый) второй, тихий и зловещий; и ведь начал Василич группироваться, спортивная реакция сработала, да только сыграл свою роль фактор неожиданности, расслабленности (и все же!), усталости — и чего еще там? — да, везения; но моего, не его везения — и он не успел отпустить этот сук (спасительный обломившийся сук), о который и ударился теменем, и второй хруст раздался: сладостный и освобождающий хруст ломающихся шейных позвонков — и я даже не заплакала, лишь смотрела на него отрешенно и непонимающе, на его неестественно вывернутую голову, а руки мои сами нащупывали у земли стянутые еще им — живым — трусы и треники, и еще его семя теплело  внутри (он не пользовался резинкой и не боялся, что кто-то из девчонок забеременеет — почему, интересно?), а у самого было трое детей (его ли?), и я ушла — боясь отвернуться от него, торжествующе улыбающегося свернутой на сторону головой — боялась, что пошутил, что сейчас встанет и засмеется: мол, как я тебя? — и скажет: встань-ка, как обычно — и снова, и снова... но, может, он встанет сейчас — из гроба, что стоит на двух табуретках, и скажет: здорово я пошутил, ребята? — и тут же, при всех, обернется ко мне — встань-ка, как обычно, обопрись на мой гроб, и увидишь, какое чудо я припас для тебя, тебе еще никогда не было так хорошо (а про себя усмехнется: “так больно!”), — но этого не будет уже никогда, никогда, и пусть ревут девчонки, и пусть рыдают наши одинокие училки — географичка и историчка Марьяша, и пусть всхлипывает его мать и сурово молчит жена — я, пожалуй, составлю компанию трем ее (и, может быть, его) детишкам, которые у гроба отца швыряются комьями глины и смеются, несмотря на шиканье окружающих — но не смеяться я буду: я разревусь — откровенно, при всех нагло разревусь... — от счастья — а потом пойду к своему клененку, чтобы рассказать...

 

Показать полное описание
Комментарии
Оставить комментарий

Наши партнеры

Газпром

Сбербанк

Согаз

МВидео

МГТС

Росатом

Adrenaline Rush

Регистрация рекордов Установите новый рекорд или побейте результат уже существующего Зарегистрировать рекорд